Пользователи
Регистрация
Вход
Ещё на скамье реального училища, изучая русскую историю, имея почти всегда пятёрки, я, однако, недоумевал: почему же в средне-учебных заведениях не преподают и Казачью историю. Долго я боролся с соблазном, но, наконец, спросил преподавателя истории москвича об этом. Он, мило улыбаясь, как первому ученику, сказал: «Да зачем это какая-то отдельная Казачья история, - ведь казаки есть русские люди, а русским людям нужна правдивая русская история величайшей Российской империи. А что казаков назвали казаками, так это по их воинскому сословию, как и у русских есть сословия: драгун, улан, гусар, гвардейцев...» Опечаленный я отошёл от этого московского «просветителя».
Приехав на каникулы в имение своего родного деда, родившегося в 1809 году — Кавказского воина, прекрасно грамотного, много видевшего на своём веку, и он разъяснил мне, что Казачья История строго запрещена правительством, что ему приходилось встречаться с Войсковым Старшиной В. Сухоруковым, в ставке генерала Паскевича на Кавказе, что историк Сухоруков, казак с высшим образованием, написал историю Донского Войска, но её арестовали, самого Сухорукова выслали на Кавказ в армию под надзор. С Кавказа его гоняли в Финляндию, на Турецкий фронт, затем опять на Кавказ, и до тех пор гоняли, пока он и умер, вдали от родного Дона, куда въезд ему был строго воспрещён.
После этого в мою душу вонзилась какая-то заноза; временами она затихала радостью надежд юных лет, то вновь давала чувствовать свои уколы.
В 1904 году мне пришлось быть юнкером на традиционном торжестве, в городе ЧЕРКАССКЕ, по случаю ежегодных воспоминаний о грандиозных сражениях Казаков с Турками за обладание крепостью Азова. После великолепного парада и торжественного молебна в Соборе, собравшиеся казаки низовых станиц разместились не в самом городе, а на зелёном лугу, на берегу Дона, в раскинутых палатках и около расставленных широко столов, и Тихий Дон загулял, - старинные песни понеслись по Дону...
На следующий день я посетил Собор. Он был открыт, молящихся ещё не было, в ожидании панихиды. Ктитор Собора показал мне достопримечательности его. Меня поразили великолепные иконы греческого старинного письма, хранящиеся в специальных застеклённых столах. Таких драгоценностей: бриллиантов, алмазов, сапфиров рубинов и других драгоценных камней, в таком громадном количестве окаймлявших эти иконы-жертвы казаков в веках, я не видел впоследствии ни в Петербурге, ни в Москве, а только в Соборе Лурда во Франции.
Выходя из зала Собора, я увидел в притворе Собора глубокого старика, который стоял, обратившись к стене, что-то шептал и крестился. Мне это показалось странным и я, остановившись около старика, почтительно спросил: «Дорогой дедушка, что же это Вы стоите около стены одинокий и молитесь, а не в самом Соборе?» Он, как-то вздрогнув, повернул ко мне своё светлое лицо, обрамлённое белой бородой патриарха, глаза его загорелись радостным блеском, как бы перед каким-то светлым видением, обнял мою голову и ласково заговорил: «Скоро начнётся панихида по убиенным великим Атаманам и Казакам героям Азова, а вот по самому-то, из всех великих, Атаману, панихида запрещена», и он указал пальцем на низ стены, где была вделана зацементированная громадная цепь: «Вот здесь-то прикован был орёл Дона», глухо с рыданиями в голосе продолжал старик и замолк; затем он истово осенил себя крестным знамением, стал на колени и благоговейно поцеловал цепь. Меня это поразило, и какая-то дрожь пробежала по телу, мелькнула мысль: сумасшедший... Но лицо его горело таким осеянным вдохновенным взором своих чудных ласково-грустных глаз, из которых сочились слёзы, как те бриллианты, которые я только что видел на иконах, что я схватил руку старика и жалостливо спросил: «Дедушка, почему же ты плачешь, дорогой!». Он дрожащим голосом ответил: «Я целовал эту цепь, как Казачью святыню, к ней был прикован знаменитый во всей Истории Донской Атаман Степан Тимофеевич Разин, который твёрдо стоял за Свободу Казачьего народа и хотел, жертвуя собой, освободить и русский народ из рабства царей, но своими же казаками Иудами был предан, и этой казачьей гордости, апостолу святой Свободы, в Москве отрубили голову, чтобы затем превратить и свободолюбивый Казачий народ в рабов. Целуй же и ты, дорогой сынок, эту цепь — святыню и таким образом мы совершим панихиду». В каком-то лихорадочном состоянии я склонился и поцеловал цепь...
В притвор входили стройным шагом, во главе с есаулом Н. А. Красновым — любимцем юнкеров — мои по классу товарищи, а за ними священник с хором, старые и молодые казаки, казачки, дети. Панихида началась...
Долго носила меня судьба: по стогнам России, Польше, Румынии, Болгарии, на Карпатах, в Эстонии, Литве, на Кавказе, в 1913 году и начале 1914 г. побывал в Германии, изучая и этот трудолюбивый народ, удивительного порядка, народной дисциплины, поразительной чистоты не только в домах, но и на улицах я не видел даже случайно брошенной бумажки; чувствовалась в народной массе гордость своим благоустройством и гражданским достоинством, а также любовь к Родине до самопожертвования. Был неоднократно в Петербурге и Москве, где поразило меня яркое расслоение народа на высших надменных и низших, рабски склоняющих свои головы. И везде и всюду за мной как тень следовала цепь Атамана Разина. Она явилась в моей судьбе, как Альфа и Омега, как жизненный университет историко-филологического факультета. Во время всеобщей конской переписи я объехал почти всю Рязанскую губернию, и передо мной кошмарной пеленой расстилалась деревня, её ужасающая нищета, грязь, душевная и физическая скверна, рабство, жестокость и низость, жадность, неслыханное равнодушие брата к брату, мужика к мужику. Но на этом фоне человеческого ада, однако, выступали одинокие отдельные образы такого страдания такой праведности, такой бесконечной боли, и сквозь поруганную осквернённую человечность все же светился огонёк оправдания Добра и какой-то святости души. И те случаи смерти от голода и мороза, про которые согретые и насыщенные читали в газетах, были в деревне обычным явлением, не вызывали у многих чувства сострадания, а они ведь были живые факты, именно от голода, в самом буквальном смысле этого страшного слова. Мне приходилось видеть таких бедных старух, брошенных сыновьями на произвол судьбы, - они всю жизнь недоедавшие, давно уже сухие, тощие мумии смиренно умирали... Их было много, неблагодарной Землёй забытых людей. И когда всё это видишь: Зло сверху и горе снизу, то не только беспредельную жалость чувствуешь, но болит сердце, болит совесть...
В пору юности, пусть наивной, но искренней, когда души людей вообще светлы, когда на прозрачных помыслах не успевают ещё осесть копоть и пыль житейской низменности, когда при условии низкого уровня эстетической культуры общественности, то порой возникает в душе требование к истории прошлого найти страду, что она дала, чем укрепила жизнь людей в их естественном стремлении хотя бы к элементарному счастью, какое наметила просветы в перспективе. И когда прочитаешь русскую историю, заполненную убийствами князей друг друга, военными грабительскими предприятиями, прославлением «великих деяний» князей и царей, главным образом проявляемых в порабощении других народов, то в этой кромешной тьме видишь только чёрные лики царей, и невольно спрашиваешь, а где же Народ?, ибо его в истории не видно абсолютно: чем он жил, радовался ли под «скипетром» или рыдал, был ли горд или апатичен, пытался ли в труде найти успокоение или был ленив, поднимался ли на высоту патриотической жертвенности или падал в духовном бессилии, понимал ли красоту свободной жизни и человеческого достоинства, пытался ли закрепить этот идеал или пассивно предоставлял право сильным увеличивать планетарное рабство, молился ли он или богохульствовал, восстал ли или рабски смирялся???
Ответа на эти волнующие душу вопросы во всей русской истории нет. И создаётся впечатление, что этот закамуфлированный народ, как будто, совестился золотых лучей Солнца, ароматов дивных цветов, не замечал великого факта прекрасной природы, не знал личного счастья и как бы отнимал от других, но и у себя право на самих себя, на свою долю земного пиршества, когда не умеют и не смеют быть счастливыми и свободными, тогда естественно и к свободному творчеству не будут они иметь доступа, и никто из них не станет вольным творцом культуры.
И когда вспоминаешь и своих юных друзей, близких по уму и сердцу, как они «безумно» мучительно хотели личного счастья, прекрасных черт молодого лица, женской ласки, слёз любви. Чувства радости манили их, и они украдкой заглядывались на красоту Божьего Мира, на развёртывающуюся кругом прекрасную панораму родных полей, но в определённом настроении воспитанная мысль, в атмосфере политического гнёта свыше, а также ложная совестливость, подобная ложному стыду, толкали эту чудную, пронизанную вольностью молодёжь, в тесную «российскую» казарму, требовала отречься от счастья и презреньем клеймить верхи сытых людей, променявших туманы и холод ненастья на блеск властных лучей.
И вот эти линии света и тьмы тянутся, чередуясь на протяжении тысячелетия истории, и искры Света всё более и более гаснут...
В творчестве каждого писателя неизбежным элементом входит естественная любовь к людям, - к тем самым людям, которые в той или иной форме составляют государство и конечную цель исторического изображения. Однако, у великих талантов эпоса и драмы, она является сокровенным корнем: они как бы стыдливо охраняют её от чужих взоров, и в своём произведении жизни похожи на природу, которая «добру и злу внимает равнодушно, не ведая ни жалости, ни гнева». И это, что они создали, пробуждает в нас доброе чувство. Но этот внутренний свет любви и добра к людям они зажигают как бы бессознательно, и он горит у них так, что источник его остаётся невидим.
В произведениях же историков Московии не только фигуры озаряют светом рабовладельчества, но и прямолинейно обнаруживают откуда идут монотонные злые лучи этого страшного сияния, - то есть всякий раз откровенно и явственно показывают нам свои малоприветливые души, очарованные подарками династий. Живого человека, как земную движущую силу, в его обыденной жизни и в пылу даже сражений у этих историков трудно найти. Обрисованы лишь князья, цари, полководцы да барабанный бой с лозунгом: «гром победы раздавайся, веселися храбрый росс». А этот затурканный, загипнотизированный властью и побоями «росс», не знает даже элементарной истины: за что он умирает, оставляя жену и детей голодать. В такой исторической «литературе» нет воздуха, не чуется дыхания Космоса и перед нами на пространстве Московии, правители заботятся исключительно о собственных специфических делах захвата им не принадлежащего, заглушения национальных чувств других народов и насилия над ними, не дорожа абсолютно своей загадочной связью с Вселенной. Как ни широка сама по себе сфера человеческих страстей и страданий, но в сравнении с тем, что её окружает, она кажется мелкой, замыкаясь в своём эгоизме.
Для того чтобы мы, люди, были свободны от этого упрёка и себялюбия, необходимо царство наших людских интересов показывать в его существе и вечной основе и приводить его в соприкосновение с другими областями Мировой жизни, идущей по пути общечеловеческого идеала. Такового метода мышления у историков Московии не найти, ибо они — крепостники — этот метод считают ересью.
И только великий писатель немецкого происхождения Лев Толстой пытался вскрыть этот зловещий нарыв, в своих лучших произведениях: «Казаки» и «Война и Мир», но московскую рабовладельческую стихию не победил. Она остаётся несокрушимой до сегодняшнего дня. Не пронизали эту стену «тюрьмы народов» ни великий африканец Пушкин, ни шотландец Лермонтов, ни белорус Достоевский, ни украинец Гоголь. Стоит тюрьма, как неприступная крепость и шарахаются в испуге от неё народы Европы и Азии...
И, вот, всё это виденное, прочитанное, подкрепляемое долгим житейским опытом, заставило меня на склоне лет, перед близким уже полётом в иной Мир, отрываясь от прекрасной Земли, поведать родным Казакам, в особенности светлой молодёжи, свой труд о «Казачьем Народе».
Да услышит она, дорогая молодёжь, символический звон цепи Атамана Степана Разина!
Декабрь 1964 года
Генерал И. Н. Коноводов, бывший Депутат Донского Войскового Круга (Парламента) и Начальник 8-й Донской Казачьей дивизии
