[Баядера]

КНИГА III. Безупречный
ГЛАВА 1
ГЛАВА 2
ГЛАВА 3
1
Мигель
До Асальто добрались меньше, чем за час. Вышли из поэка в лес, на взгляд Мигеля – девственный и дикий, на взгляд Родриго – исхоженный вдоль и поперек, и испорченный людьми. А из леса – на южные окраины города. На узких грязных улицах, застроенных убогими домами, им попалось два патруля, в каждом по пять солдат, но те, сморённые жарой и равно непостижимой и для абройцев, и для галтанос необходимостью нести службу в разгар дня, не заметили бы и целый отряд диверсантов, который, собственно, и ждали, не то, что двух безобидных рыбаков.
– Не нашли никого, кто показал бы им выход из поэка, чтобы выставить у него посты, – отметил Родриго. – Пожалели денег.
– Или здешние эчисерос слишком тебя боятся, – возразил Мигель.
Родриго скептически покосился на него:
– А как же непротивление злу? Тебе верить, так я москиту, который меня укусит, пожелаю приятной трапезы.
– Тебя хоть раз москиты кусали?
К изумлению Мигеля, Родриго слегка смутился:
– Нет.
– Вот именно. Даже у этой нечисти хватает ума не связываться. – Мигель хмыкнул, – репутация у тебя незаслуженная, но такая, что любой предпочтёт не злить.

Они невозбранно обошли опустевшие на время сиесты припортовые кварталы, посчитали патрули, выяснили, какие улицы и на какое время остаются без наблюдения, добрались до порта. Родриго успел изучить город с крепостного холма, но разведка не была лишней. В рейд он планировал набрать людей, знающих Асальто, в идеале – живших здесь до вступления в Чиатанскую эскадру, однако, прежде чем ставить перед ними задачи, стоило самому взглянуть на улицы и переулки, на открытые взглядам пустыри, на ограды, через которые легко перебраться, и на тупики, из которых нет выхода.
Мигель же обдумывал, как бы он сам провёл полторы сотни человек в город, подготовившийся к их приходу. Это они с Родриго не привлекали внимания, подумаешь, два рыбака или контрабандиста, или бандита, – их тут хватает, своих и приезжих, как и в любом портовом городе. Полторы сотни матросов Вольного флота, конечно, тоже не войдут в Асальто строевым шагом с развёрнутыми знамёнами, но все же сто пятьдесят – это в семьдесят раз больше, чем двое.
Для себя Мигель возможности укрытия в Гуакоаме не предполагал, в этом заключалась важная часть задачи, но, вспоминая прошедшую ночь и линию кораблей, охраняющих вход в гавань, выбрал мыс, за которым «Саяд» с погашенными огнями мог укрыться во тьме и на гройтгафле переправить десант на берег.
Да и Родриго тоже собирался под покровом темноты привести «Сареолас» как можно ближе к берегу Галты, чтобы высадить десант на корабельном гройтгафле, в три раза превосходящем вместимостью тот, которым располагал «Саяд». Сам «Сареолас» войти в поэк незамеченным не мог, но в его случае десант отправится туда по суше, в вызывающей близости от Касра-дель-Таас. А Мигелю пришлось бы укрыть людей в обычном лесу.
Родриго мог – и именно таковы были планы – на том же гройтгафле переправить половину диверсантов через поэк на другую сторону залива, к верфям, откуда открывался еще один сухопутный выход в обычный мир, и проникнуть в город одновременно и с юго-востока, и с юго-запада.
В распоряжении Мигеля оставался только юго-запад. Да, там размещались две пушечные батареи, но лес никто не патрулировал. В Асальто с полным основанием ждали, что капитан Алькарес проведёт своих людей потаёнными путями прямо в город, и все солдаты охраняли городские улицы.
Мигель задумчиво хмыкнул. Он-то ведь рассматривал ситуацию, когда никаких потаённых путей нет, а значит леса должны кишеть патрулями.
– Я помог бы обойти их, – сказал Родриго. – Прошли бы без поэка и без чародейства. Если, конечно, ты учитываешь меня в своих планах.
– Интересуешься, взял бы я тебя с собой в рейд?
– Ну… предположим, я служил бы капитаном в твоём флоте. Или, если мы говорим только про «Саяд», был у тебя первым лейтенантом.
Мигель не стал напоминать, что улыбаться можно и по-человечески. Здесь, где на них хоть и не обращали внимания, но все же видели, улыбаться Родриго, определенно, не стоило.
А вот сам он улыбнулся:
– К практическим задачам ты проявляешь больше интереса, чем к умозрительным.
– Да нет, мне и утром было интересно, но воображения действительно не хватает.
– Как ты сказки-то свои сочиняешь?
– Почему ты решил, что я их сочиняю?
Мигель снисходительно фыркнул:
– Потому, мой капитан, что я знаком с тварями, о которых ты рассказываешь, и с историями, из которых ты их заимствуешь, а еще я почти уверен, что твари, о которых я не знаю, только в твоих сказках и существуют. И мне страшно подумать, что происходит у тебя в голове, когда ты их придумываешь.
– Бойся меня. Страх москитов не льстит самолюбию, твой – другое дело.
– Змей ты злопамятный.
– Meaculpa, – признал капитан Алькарес.

2
Родриго
Не так уж его и боялись. Детей, во всяком случае, не пугали. Угроза, что Мханас придет в ночи и заберет неслухов, до сих пор оставалась действенным воспитательным средством, а в капитана Алькареса и Вольный флот дети просто играли. По непонятным причинам, дети в абройских колониях играли так же увлечённо, как в улайдских, хотя капитан Алькарес и Вольный флот вводили абройские колонии в немалые убытки, истребляя работорговцев и обеспечивая вабинда связь с миром.
А еще даже самые суеверные колонисты бестрепетно винили его в своих неурядицах, начиная с неудачного лова, оттого, что он сманил всю рыбу к берегам Чиатана для тамошних рыбаков, и заканчивая неурожаем оттого, что он сманил на Чиатан все дожди, и в колониях Аброи случилась засуха, или, наоборот – отогнал от Чиатана все тучи, и колонии Аброи залило водой.
Неудачный лов, неурожаи, засухи и наводнения на Чиатане в счет не шли. В них просто не верили…
Родриго за три с половиной года не нашел в себе сил признать, что их и не случалось.
Моряки, правда, и суеверные, и не очень, и даже многие капитаны приписывали ему свои удачи. Однако лучше бы винили в неудачах, ему было бы не так совестно. Матросы его эскадры зарабатывали на суевериях безо всякого стыда, зато с возмутительным прохиндейством. Они продавали «чиатанские узлы», самую обычную бечёвку, которую завязывали в один или несколько змеевидных узлов – цена зависела от количества последних. Слухи о том, что узел, особым образом завязанный на борту «Сареоласа» в прямой видимости от капитана, запирает в себе попутный ветер, становились убедительнее с каждым годом. Родриго надеялся лишь, что его подчиненные не придумали их, а просто подхватили и сделали средством наживы.
Ничего, кроме надежды, ему не оставалось. Запрещать подобные вещи бессмысленно, погасить слухи можно было только встречным палом – слухами о том, что «чиатанские узлы» вызывают, например, штиль, но смена одного суеверия на другое – дело дурное и нелепое. Да еще и невозможно предположить, как его люди обернут это себе на пользу, но уверенно можно предсказать, что обернут, а знакомое зло все-таки лучше нового и неведомого.
– А хуже всего то, что узлы, завязанные на «Сареоласе» в прямой видимости от тебя, действительно вызывают попутный ветер, – заметил Мигель.
Родриго испепелил его взглядом, от какого теряли самообладание даже штабные ветераны, прошедшие огонь и воду на «Аура де Глория» под командованием дона Эстебана.
Мигель лучезарно улыбнулся в ответ.

Если бы Родриго знал, что в Асальто его ждёт не только генерал-капитан де Биебро, но и все горожане, он ни за что не предложил бы сеньору Саруукаи эту вылазку. Потому что он, может, и аспид, но сеньор Саруукаи с его ангельскими кудрями, медовым взглядом и белозубой улыбкой был вдесятеро ядовитей. Неудивительно что ашхомская гиена по имени Симлех проникся к нему с первой встречи.
Все вокруг только и говорили, что об арестованном корабле, о предстоящем визите капитана Алькареса, об атаке Вольного флота, и о том, чем это для Асальто закончится.
А заодно и для всей Галты.
Родриго казалось, что большинство асальтарос уже примеряют на себя улайдское подданство либо планируют эвакуацию на Тьерсиелу и материк.
А у него было всего двенадцать кораблей.
Двенадцать военных кораблей…
Этого хватило бы, чтобы взять Галту. И Тьерсиелу. И все прибрежные материковые города. Обречь семьи служащих в Вольном флоте абройцев на тюрьмы, пытки и казни. Вызвать сюда эскадры Армады. Начать войну между Улайдом и Аброей. Свести на нет все дипломатические успехи отца. Отличный вышел бы послужной список.

3
Его корабль, огромный и прекрасный, без пушек кажущийся еще больше из-за высокой осадки, стоял у причальной стенки. Шестеро часовых охраняли сходни, десяток дежурил на палубе, а всего солдат на борту, насколько знал Родриго, было две сотни, и с учетом тех, что патрулировали городские улицы, выходило, что на защиту корабля от законного владельца направили весь гарнизон Касра-дель-Таас, оставив в крепости лишь орудийные расчеты у пушек, нацеленных на залив и порт.
– Что скажешь, будут они, если понадобится, стрелять по порту? – поинтересовался Мигель, оглядывая череду нарядных зданий вдоль обсаженного пальмами и прокалённого солнцем променада. – Это тебе не рыбацкие развалюхи, здесь публика приличная.
– Если понадобится, конечно будут, у них приказ. А дома здесь не жилые – только конторы, кофейни, да лавки с безделушками. Сложись обстоятельства так, что форт откроет по нам стрельбу, разбегутся даже солдаты, а уж гражданские – в первую очередь. Никто не пострадает.
– Я… – Мигель коротко выдохнул. – Если я еще раз услышу «никто не пострадает», не включающего тебя, я… не знаю, что сделаю. Выкину в море, как обещал.
– Если мы не сможем убедить сеньора де Биебро сотрудничать с нами, мы просто уйдем. Не будем доводить дело до обстрела порта.
– Если нам придется уходить, не убедив сеньора де Биебро, пострадают многие.
– Только те, кто попробует нас остановить. Мы никого не убьем и не покалечим.
– А потом ты пришлёшь в здешний лазарет свои снадобья, сопроводив их письмом с извинениями.
Они коротко глянули друг на друга. Одновременно улыбнулись.
– Пойдем, глянем на резиденцию губернатора, – предложил Родриго. – План у нас есть, но не помешает своими глазами увидеть. Там парк внутри стен, а парк – не лес, конечно, но если придётся отступать, хватит и его. Нас с собаками не найдут.
– Бревальеты Аброи, – пробормотал Мигель, – в парче, шелках и золоте, прячутся от собак в парке губернатора колониальной провинции. Я такого даже в театре не видел.
– И не увидишь, не беспокойся. Это будет неофициальный визит, никакой парчи и золота.
– Да в театре-то я бы на это посмотрел.

4
Полмили, отделявшие резиденцию губернатора от набережной, они прошли через доки и склады, где до них никому не было ровным счетом никакого дела; миновали рынок – здесь оказалось сравнительно людно: человек пятнадцать скромно, но не бедно одетых горожан пили кофе под парусиновыми навесами; несколько торговцев спали в тени своих прилавков. Чиатанских лазутчиков удостоили взглядами лишь несколько женщин, да и то, вряд ли потому, что в чем-то подозревали. А за рынком, на другой стороне узкой, до краёв залитой солнцем улицы, начинался крошечный парк. Западную его часть, выходившую на улицу и рынок, ограждала каменная стена высотой три с половиной вары , с юга и севера – белые под красной черепицей крылья резиденции, ну, а с востока – та часть дома имела три этажа и возвышалась над деревьями – находился невидимый отсюда парадный вход.
В ограде красовалась украшенная резьбой калитка. И, по крайней мере снаружи, калитку никто не охранял.
– Приходи и ешь, – отметил Мигель недовольно. – Мне становится стыдно за Аброю.
– У губернатора ждут меня или отца, а не полторы сотни головорезов… Мигель… – Родриго остановился бы, но это могло привлечь чьё-нибудь внимание, потому что никаких причин нет у двух рыбаков или контрабандистов останавливаться, чтобы поглядеть на каменную стену вокруг сада его превосходительства, если только они не разбойники, – ты не видишь ничего странного?
– Ты имеешь в виду дельфина с крыльями? – Мигель фыркнул. – Вижу, конечно!
– Н-нет… не дельфина. Дом светится.
– Пойдем-пойдем, – Мигель взял его за локоть, потянул за собой вдоль ограды, – прости, я понимаю, что Дельфин – это не смешно, но это не смешно только здесь и сейчас. Мы снова вляпались во что-то нечеловеческое?
Видел он, как выяснил Родриго в результате краткого допроса, не Дельфина целиком, а только фрагменты его змеевидного тела на обоих торцах крыльев резиденции. А потом, когда, обойдя дом с севера, они свернули за угол – продолжение: сверкающую синюю чешую и золотой плавник вдоль спины.
– Так откуда ты знаешь, что это тот дельфин?
– А какой же еще? – Мигель понимал серьёзность момента, но его губы сами растягивались в улыбке, – это ведь ты, тебя я узнаю, даже если мне в темноте глаза завяжут. Я думаю, он обвивает весь дом, и, дойдя до парадного крыльца, мы увидим… я увижу морду и хвост. Не удивлюсь, если выяснится, что хвост – у него в зубах.
– Это не я.
– Это был не ты в незапамятные времена. Кровь Христова… черт, извини… но ты хоть что-нибудь знаешь о том, как люди меняют богов, а? Ладно, у тебя-то что? Просто светящиеся стены?
Стены светились. Белые под ослепительным солнцем, они сияли изнутри мягким золотом, тёплым как взгляд Мигеля. Ну да, капитан Алькарес, давай, вали все на капитана Вильендо, который вообще ни при чем. Тебе ли не знать, что это твои глаза становятся золотыми, когда ты приближаешься к границе между собой и… «сущностью».
Ничего плохого в этом не было. К границе Родриго подходил всякий раз, когда лечил раненых или создавал снадобья, или учил эчисерос – и от лечения, и от снадобий, и от уроков была только польза. А сквозь стены резиденции он мог, при желании, заглянуть внутрь дома, как мог видеть обычный мир изнутри поэка, или поэк – снаружи, из обычного мира.
То, что Родриго не видел Дельфина, тоже было хорошо. Наверное. Дельфин – для людей, для таких людей как Мигель, для жрецов и эчисерос. Свечение и прозрачность камня – для «сущностей». Во всяком случае, для одной из них, по имени Родриго Алькарес.
– Для строительства резиденции разрушили один из храмов в Куллууту, в городе хануатов, – Родриго кивнул на горы, нависшие над городом с севера. – Это был дисциплинарный момент.
– Один из храмов? Или главный храм?
– Это не я.
– Почему дельфин, а не осёл?! – вопросил Мигель в пространство. Взглянул на понурившегося Родриго и покачал головой: – ты упорствуешь просто из упрямства или потому что правда не понимаешь?
– Из упрямства.
Они вышли на площадь перед парадным входом в резиденцию, – у двустворчатой двери в тени длинных балконов второго этажа несли караул четверо солдат, – и улыбка Мигеля засияла ярче солнца, когда он взглянул на фасад здания:
– Кусает. Хвост. Собственный хвост собственной пастью. Ну что, мой упрямый друг, ты готов признать, что ты – это ты, а не… – Мигель кивнул на портик, – не он.
– Им я никогда и не был.
– Ох, да хватит уже! – Мигель рассмеялся, обнял Родриго за плечи. – Расскажи мне о нем, сравним, что нам известно.

5
Родриго
Всё началось с Дельфина. Если бы Родриго мог позволить себе сквернословие, он охарактеризовал бы эту тварь в выражениях, которые и сэра Ричарда заставили бы уважительно прикоснуться к полям треуголки.
Он охарактеризовал без сквернословия, и Мигель присвистнул:
– Ты не просто аспид, ты – кобра зантагийская... с крыльями. Чем он тебе так не угодил? Красивый же. Хотя, конечно, смешной.
Всё началось с Дельфина. С того, что Сагард после первых маневров Чиатанской эскадры настоятельно попросил Родриго выбрать время для официального визита в резиденцию, а там вручил небольшой золотой ларец, в котором лежала золотая же печать.
Родриго знал о геральдике всё, что положено было знать выпускнику Морского лицея, и только поэтому угадал дельфина в змееподобном создании, чьи кольца свивались в подобие креста, а плавники очень походили на крылья.
– Похоже на четырехлистный клевер, не находишь? – Сагард был очень доволен, но чем – сходством ли с клевером или выражением лица Родриго, оставалось неясным. – Твои капитаны и лейтенанты решили, что тебе нужна личная печать. Сделали заказ дону Педро Осорье, ну, а он, как видишь, всю душу вложил.
– И всю фантазию, – пробормотал Родриго, ошеломленный фантастическим видом твари, – всю, сколько есть. Сеньор Осорье курит опиум?
– Я официально подтвердил, что эта печать удостоверяет подлинность документов. В провинции Чиатана подтверждение уже разослано, в другие колонии их доставят, когда установится погода. – Сагард сделал вид, что не услышал вопроса об опиуме. Да и какое это теперь имело значение?

– Я слышал, подделать изображение никому пока не удалось, – заметил Мигель, которого заметно позабавила история с печатью.
– С него сняли десятки копий, если не сотни.
Капитан Вильендо смотрел весело и выжидающе.
– Они не оставляют оттисков, – признался Родриго.
– И почему бы? – Мигель поднял брови. – Но ты же не любишь Дельфина не из-за этого, верно?

К исходу осени образ вошел в ритуалы эчисерос, в суеверия моряков, в инструментарий ремесленников. Вабинда нашли для него место в своих святилищах. И даже детям – даже детям в приличных семьях! – няньки, а то и сами матери, вышивали на поясах украшенные плавниками-крыльями кольца морского чудовища.
Бороться с этим было бесполезно. И незачем. Не настолько Родриго боялся своей «сущности», чтобы не понимать: он есть, люди видят его, слышат о нем, путают правду и сказки, верят в то и другое, и поэтому Дельфин приносит пользу. Какую-то. Каждому свою, и только тем, кто нуждается в помощи настолько, что хватается за любую соломинку.
Человеческая вера может творить чудеса, но он знал, что чаще всего одной только веры недостаточно. Однако, подкрепленная его присутствием, она действительно порой творила чудеса.
– Ты их слышишь? – спросил Мигель. В его голосе смешались удивление, любопытство и восхищение, – слышишь тех, кто тебе молится?
– Дельфину, а не мне.
– Чёртов… извини… упрямый осёл!
– Нет, не слышу… и, да, слышу. Как море и ветер, как корабль.
– Море, ветер в такелаже, вечный скрип дерева, – Мигель медленно кивнул, – слышим всегда, но понимаем это, только когда перестаём слышать. Так что ты знаешь о Крылатом Змее? Рассказывай.

6
В храме, из камней которого в Асальто двести лет назад построили резиденцию губернатора Акадегалты, поклонялись Небесному Змею. Его считали силой, поддерживающей существование тварного мира; его считали защитником мира от гнева Творца; считали, что для спасения мироздания он отдал жизнь и душу своего сына. Его считали богом, который любит человеческие жертвоприношения просто потому, что находит их забавными и поучительными.
Всё это было правдой.
Змей хранил тварную плоть мира. Не планеты – вселенной. Стихийные духи молились ему так же, как смертные создания, и так же приносили в жертву людей, просто для того, чтобы сделать ему приятное. Существо одной природы с богами,такими как королева Гуарико или тот, кого чтили Саруукаи…
Мигель, внимательно слушающий, мимолетно коснулся плеча Родриго: «одной природы с тобой».
Да, всё так. Существо одной природы с богами, Змей был ангелом. Смерть всего, что могло умереть, кровь всех существ, в жилах которых текла кровь, радовали его. Не приносили никакой пользы и оттого радовали еще сильнее.
– Ты несправедлив к ангелам, мой чуждый мистики друг, – возразил Мигель, – они вовсе не людоеды. Ангелы просто считают лишней любую жизнь любого существа, которому Творцом уготована вечность. Всех, чье истинное предназначение раскрывается только в посмертии.
– Змей и джиннов убивает, притом с удовольствием. И он – смертельный враг Бантару.
– А Бантару-то почему?
– Не знаю. Старые счёты.
– Понимаю. У него и с джиннами – старые.
Ангелы, пожалуй, и впрямь выполняли волю Творца... в отдаленной перспективе. О христианстве и вообще о религиях Родриго знал ровно столько, сколько не зазорно знать высокородному идальго. По сравнению с Мигелем – ничего. Что ж, стало быть, ангелы, если и не убивали сами, то приветствовали смерть каждого наделенного душой создания. Смерть разрушала кокон, из которого являлась на свет бабочка… при удачном стечении обстоятельств. Творец, однако, дал душам большой потенциал и полную свободу воли, поэтому, если обстоятельства складывались неудачно, из коконов вылуплялось такое, что без вмешательства богов плохо пришлось бы и людям, и джиннам.
Этим, при полном тождестве своей и ангельской природы, боги и отличались от ангелов.
Боги защищали. Людей и вообще все живое, что не было сверхъестественным, от всего не-мертвого и сверхъестественного. Бог семьи Саруукаи двенадцать лет назад защитил Эмах от джиннов, плененных чернокнижником Массасом-аль-Дамма; от колдовства и от чародейства. Людям предстояло защитить себя от людей, это было им по силам, но герцог Эмах усомнился и в боге, и в людях. Он слишком боялся за своих детей, чтобы сохранить веру, и погубил дочь своим страхом.
А она погубила Массаса-аль-Дамма.
Донна Далия была жрицей-эчисеро. Человеком – да, несомненно. Но в ней было слишком много сверхъестественного. Бог ощутил ее смерть вне хранимых им пределов земли и моря, и дал ответ – не ограничивая себя этими пределами.
Гибель флоту аль-Дамма принесли не джинны, освобождённые самопожертвованием жрицы-Саруукаи, а бог, которого она чтила. Этот бог не хотел убивать, не хотел спасать, не хотел ничего, и донна Далия была для него – никем, он не отличил бы ее от миллионов жрецов других богов. Уничтожение флота аль-Дамма стало реакцией на ее смерть такой же безотчетной, как выброс чернил каракатицей. Лишь после этого джинны разорвали истончившиеся цепи жертвоприношений, и уничтожили своего господина и всех его сподвижников, свободных и рабов, на уже захваченных аль-Дамма землях.
Таковы боги. Защитники и покровители. Беспристрастные. Безличностные. Безликие.
«Сущности»…
Еще боги помогали тем, кто просил о помощи, но помощь эта не требовала никаких осознанных действий, лишь – существования. За исключением редчайших обстоятельств, вроде тех, два столетия назад, когда богиня Гуарико ниспослала жрецам идеи о целебных снадобьях, которые остановили эпидемию принесенных из Старого Света болезней, боги ничего не делали для помощи людям. Люди всё делали сами, вера позволяла им черпать из неиссякаемого источника божественной силы, а молитвы…
…и жертвоприношения…
создавали иллюзию того, что для причащения к источнику были приложены усилия, отдана плата.
Порой – непомерная.
Но помощь богов приходила лишь к тем, кто отчаялся до такой степени, что ничего, кроме веры в чудо, уже не оставалось. И именно чудом она всегда и была.
– «Чиатанские узлы», однако, работают в обстоятельствах, которые не назовешь отчаянными, – отметил Мигель, – и, кстати, Дельфин тоже. Вера людей в тебя оказалась подкреплена реальностью. В твоем существовании может убедиться любой, кто застанет тебя на Чиатане. Что, правда, само по себе – чудо.
– Я впервые в жизни там, где меня никто не знает, – признался Родриго. – В Агуэр-Наб, на «Аура де Глория», в Деоруме, в Новом Свете – всем всегда было известно, кто я. Сын своей матери, своего отца, командующий Чиатанской эскадрой… дельфин с крыльями, Небесный Змей – не важно. Здесь я – никто. Просто какой-то хануат, один из сотен, пришедших с гор.
– Все тебя знают, – в голосе Мигеля слышалось сочувствие, – никто не узнаёт, это да. Ну, и как ощущения?
– Пожить бы так подольше.
– Я предлагал башню в горах.
– Лучше хижина на берегу.
– В любом случае, предложение в силе.

7
Солнце заметно сдвинулось к западу, улицы ожили, приободрились солдатские патрули, но никто по-прежнему не обращал внимания на двух рыбаков. Особенно теперь, когда на грязные улочки припортовых кварталов вышли десятки таких как они, и все направлялись в сторону моря.
– С тобой охотно разговаривали, – Мигель покосился на Родриго, – понятия не имели, кто ты, но принимали радушно и почти не расспрашивали, зато рассказывали всё, что мы хотели знать.
– И чего не хотели.
– Вот именно. Выходит, не в восторге от тебя только рыба. Даже устрицы готовы выброситься на берег, чтобы ты мог их съесть.
– Сейчас зайдем в Гуакоаму, – пообещал Родриго, – и я приложу тебя головой о какое-нибудь дерево покрепче.
– Я стану единственным в мире человеком, который сумел вывести капитана Алькареса из себя.
– Дважды.
– За первый раз ты извинился.
– И за второй извинюсь.
Вряд ли угроза так уж впечатлила, но Мигель примолк. По пути через поэк к берегу, где осталась гафла, он не произнес ни слова. Изредка поглядывал на Родриго, улыбаясь, когда тропинка становилась уж слишком удобной, или падали под ноги кокосовые орехи, раскалываясь на две идеальные, полные сока и нежной мякоти, чаши, или порывы ветра сдували москитов, вообразивших, будто кровь капитана Вильендо годится им в пищу.
– Змей защищает тварный мир, но не существ, у которых есть души, – сказал он, когда они вошли в «гостиную». По тону можно было предположить, что разговор и не прерывался. – Боги защищают людей и всё живое, но не сверхъестественное. Ты – не море, хоть я и называю тебя морским. Море – это дон Эстебан, верно? Однако море – это стихия, а не божество, море – тварное, оно подвластно Змею, оно под его защитой. А дон Эстебан – бог, он – идея моря. Не на одной планете, во всей вселенной… – Мигель зябко поёжился, – прости… одно дело знать об идеях из книг, и совсем другое – вот так.
Родриго вспомнил о «сущностях» и молча кивнул. Он понимал. Мигелю не за что было извиняться.
– А ты? Здесь тебя считают Крылатым Змеем, но поклоняются тебе, а не ему. Поклоняются Дельфину. Ты – тот источник, из которого исходят чудеса. Так кто ты? Эта земля, – Мигель очертил рукой круг, – Дэлэя, Абройский Тьерс, Сурейра, хануаты – суть донна Анна, а донна Анна – идея благой силы, покровительствующей людям, живущим на земле. Я так полагаю, бог нашей семьи – другая грань той же силы, наделенная разумом, но лишённая эмоций.
– Как любой бог, которому приписывают сотворение мира и людей.
– А ты? – повторил Мигель свой вопрос. – Ты знаешь, кто ты?
– Что-то, что убивает.
Брови Мигеля изогнулись в таком изумлении, что Родриго пожалел о честном ответе.
– Я – идея смерти в море или от моря, – он надеялся, что это объяснение сделает правду более приемлемой. – То, что топит корабли, убивает моряков, уничтожает прибрежные города. Я не могу погрузить континенты на дно морское, но могу поднять океан и затопить их.
– Целые континенты?
– Если на них есть, кого убивать. И еще для этого мне нужно перестать быть человеком. Однако, когда я стану… этим, – нет, произнести слово «сущность» вслух было выше его сил, – и вздумаю устроить Великий Потоп, мне еще предстоит убедить океан подняться, а если получится и это, Змей изменит себе и спасёт людей. Снова.
– А пока ты человек, матери молятся тебе, чтоб их детишки не болели и получали высокие оценки в школе, и ты отвечаешь на молитвы. Что-то тут не сходится, мой капитан. – Мигель не улыбался… ну, разве что едва заметно. – Впрочем, я не хочу, чтобы ты бил меня головой о дерево, особенно – о крепкое дерево, так что спорить не стану. Расскажи лучше, как мы доберемся до генерал-капитана. Я поставлю предпоследний глаз Гоохада на то, что у тебя уже есть план.

8
План был несложным, он включал шантаж и похищение, а сверх того – лишь проникновение в спальню сеньора де Биебро. Никакого сравнения с доставкой в Асальто ста пятидесяти чиатанских моряков. Когда в плане задействованы всего двое, это значительно упрощает дело.
– Если я пойду один, будет еще проще, – напомнил Родриго просто на всякий случай.
– Ошибаешься, друг мой, ошибаешься, простая математика тут не работает.
В этом Мигель был прав. Его помощь могла понадобиться. Другое дело, что, не предложи он помощь, Родриго обошелся бы без нее.
Жилые покои губернатора и его гостей размещались на третьем этаже южного крыла резиденции, единственного, где этажей было три, а не два. Там же на крыше – на той ее стороне, что выходила в парк, – торчали трубы четырех дымоходов: трех каминных и одного – кухонного. Не составляло труда зацепиться за любой из них обычным абордажным крюком, забраться на крышу, а оттуда – спуститься в окно отведенной высокому гостю спальни. Стекол в окнах не было – их и в Прадеро не было, в собственной резиденции генерал-капитана, и вообще на Галте. Да и во всем Хасуаде люди, независимо от благосостояния, предпочитали оконным стеклам ставни из поперечных деревянных пластин, сквозь которые свободно гуляли сквозняки и не проникало свирепое солнце.
Зато в Прадеро резиденцию, тоже двухэтажную, на уровне второго этажа окружали две прекрасные галереи, одна снаружи здания, вторая – со стороны патио и парка; крыша была украшена декоративными башенками и изысканными дымоходами, и, главное, играла роль террасы – места для отдыха по вечерам, когда солнце садилось и спадала дневная жара, – и в дом с нее вела удобная широкая лестница. Вход же в парк преграждала кованая узорная ограда, через которую легко перебрался бы даже безрукий и безногий человек, при условии, что он был моряком и имел за плечами опыт абордажей.
Моряк, не имеющий опыта абордажей, вряд ли мог потерять все руки и ноги.
Оставалось непонятным, почему резиденцию в Прадеро не грабят еженедельно, если не ежедневно.
– Шестьдесят алебардщиков, – напомнил Мигель, – и полковой оркестр, и, собственно, полк, в который входят и оркестр, и алебардщики. И все они размещаются там же, в резиденции.
– Так они и здесь – в резиденции, и алебардщики, и оркестр, а остальной полк патрулирует улицы вместе с асальтским гарнизоном. Сеньор де Биебро всех с собой привёз.
Мигель моргнул. И пожелал узнать, с какой целью генерал-капитан притащил с собой такую свиту. Вопрос свой он сформулировал в соответствии с испытываемыми чувствами, и на сей раз не извинился за выбор слов.
– На случай нашего официального визита, а если не нашего, то – моего, – объяснил Родриго. – В любом случае, по протоколу генерал-губернатор должен принимать нас под приличествующий обстоятельствам марш в исполнении полкового оркестра, и в присутствии шестидесяти алебардщиков, которые выстроятся в два ряда и скрестят алебарды, чтобы получился коридор, через который мы пройдем к его превосходительству. Если не ошибаюсь, он должен сделать семь шагов нам навстречу для обмена поклонами или рукопожатием… таких тонкостей я уже не помню.
Мигель вновь произнес несколько выразительных слов.
– Ты откуда все это знаешь?
– У вас-то, в Эмахе, церемоний, разумеется, не разводят, – хмыкнул Родриго.
Это заставило графа Эльхаар призадуматься.
– С такой точки зрения, – признал он, наконец, – шестьдесят алебардщиков и оркестр – ритуал скромный, если не сказать – убогий.
– А от официальных визитов в Эмах мне лучше воздержаться.